Листра будила во мне трепет. В прошлый раз, когда Павел проповедовал в этой римской колонии, расположившейся вблизи безлюдного южного хребта, его побили камнями.
— Бог воскресил меня, — рассказывал Павел. — Я своими ногами вернулся в город. Друзья омыли мои раны и помогли нам с Варнавой бежать. — Он рассмеялся. — Думаю, боялись, что если останусь, мои враги убьют меня еще раз.
Это вовсе не казалось мне забавным. Однако вызывало любопытство. Много ли найдется людей, которые умерли и воскресли… — и могут рассказать об этом? Я спросил, что он помнит, — если помнит хоть что–нибудь.
— Не могу сказать, что я видел. Вышла ли моя душа из тела или оставалась в нем — не знаю. Одному Богу известно, как там оно на самом деле — только я каким–то образом оказался на третьем небе.
— И видел Иисуса?
— Видел небеса и землю, и все, что под ними.
Взволнованный, я продолжал донимать его вопросами.
— Господь говорил с тобой?
— Он сказал мне то, что уже говорил раньше. У меня нет слов, чтобы описать увиденное, Сила, но что я могу точно сказать: я был не рад, что вернулся. Это я точно помню. — Он задумчиво улыбнулся. — Единственный, кто мог бы понять мои ощущения, — это Лазарь. — Он сжал мою руку, на лице его застыло напряженное выражение. — Лучше не будем говорить об этом, Сила. В Листре кое–что знают об этом, но я не смею добавить ничего.
— Почему? — Мне казалось, что пережитое им подтверждает, что после упокоения тела жизнь продолжается.
— Людей скорее больше заинтересуют небеса и ангелы, чем решение пребывать с Христом в этой жизни.
Как я уже упоминал, Павел был мудрее меня.
Мне хотелось расспросить его еще, вытянуть из него все, что ему запомнилось, но я уважал его соображения. И не хотел даже гадать, что он станет делать в Листре.
— Искавшие твоей смерти будут чрезвычайно озадачены, если опять столкнутся с тобой лицом к лицу. — Пройдет он через Листру просто так или останется проповедовать — это ему решать. Я знал, что Бог откроет Павлу свою волю. Этот человек непрестанно молился о Божьем водительстве.
— Они будут озадачены. Послушают ли и поверят на этот раз — посмотрим.
Листра — это римская колония в объединенной провинции Галатия. Захолустье, пропитанное предрассудками, оказалось твердой почвой. Однако в результате нашего пребывания посеянные семена и там дали несколько нежных ростков. И нам встретился тот, кому предстояло вырасти, укрепиться и стать истинным столпом веры — отрок по имени Тимофей. Его мать Евника и бабушка Лоида были верующими. Отец же, язычник из греков, оставался ярым идолопоклонником.
Евника пришла ко мне и попросила с ней поговорить.
— Я боюсь подойти к Павлу, — призналась она. — Он такой суровый.
— Что тебя беспокоит?
— Моего сына здесь любят, Сила, но, как ты, наверное, догадываешься, он не может называться истинным евреем. — Она опустила глаза. — Когда ему исполнилось восемь дней, я отнесла его к раввину, но тот отказался его обрезать, потому что кровь нечистая. И его не пускают в синагогу. — Она теребила платок. — Я была молода и упряма. Вышла за Юлия против воли отца. Я сожалею о многом, Сила, — Евника подняла голову, в глазах ее стояли слезы. — Только не о том, что родила Тимофея. Он — самое большое благословение в нашей с мамой жизни.
— Чудесный мальчик.
— Мы видели Павла в прошлый раз. Когда его побили камнями… — Она напряженно сжала руки. — Сын только об этом и говорил после ухода Павла. Тимофей сказал, что если Павел когда–нибудь вернется сюда, он пойдет за ним хоть на край света. И вот Павел вернулся — и Тимофей так надеется! — Глаза ее опять увлажнились. — Павел — фарисей, ученик великого Гамалиила. Что он скажет, если Тимофей подойдет к нему? Я не вынесу, если моего сына опять оттолкнут, Сила. Просто не смогу.
Я положил руку ей на плечо. — Такого не будет.
Павел, у которого не было ни жены, ни детей, полюбил этого юношу, как собственного сына.
— Мать и бабка хорошо его наставили. У него смышленый ум и сердце, открытое для Господа. Смотри, как жадно он впитывает Слово Божье, Сила. Богу он пригодится.
Я соглашался, но кое–что заботило меня.
— В свое время, Павел. Но пока ему всего тринадцать лет, и он от природы молчалив. — Я боялся, что Тимофей, подобно Иоанну Марку, окажется слишком юн, чтобы оторваться от семьи. — Он думает, прежде чем говорить.
— При людях он немного стесняется.
— Разве можно придумать лучший способ перерасти эти черты, чем пойти с нами по другим городам проповедовать Евангелие? Он научится смело разговаривать с незнакомцами.
Жаль, что Павел не поддержал таким же образом Иоанна Марка — но я не стал напоминать ему об этом. Оба юноши были чем–то похожи по складу, но Павел, казалось, упорно решил этого не замечать.
— Столкнувшись с преследованиями, он может смутиться еще больше. — И еще у меня не выходило из головы то, что рассказала Евника, но я не знал, насколько можно открыть это Павлу, не рискнув поставить ее в неудобное положение.
Павел твердо взглянул на меня. — Он моложе Иоанна Марка, зато покрепче в вере.
Опять этот сарказм. Я ощутил, как кровь бросилась мне в лицо, и с трудом удержал язык. Всякий раз, когда кто–нибудь вступал с Павлом в спор, это было обречено на заведомое поражение, в полемике ему не было равных. В нашем же случае это означало бы лишь сыпать соль на старые раны. В споре об Иоанне Марке пострадали бы мы оба.
Спустя несколько часов Павел заметил:
— Возможно, я несправедлив.
Возможно?
— Иоанн Марк с пользой употребил время, которое провел в Иерусалиме.
Какое–то время Павел хранил молчание, но я видел: его терзает наше несходство мнений.
— Пойдет ли Тимофей с нами или останется — в любом случае ему придется столкнуться с преследованиями, — наконец вымолвил он. — Может, с нами он будет в большей безопасности, чем дома. Кроме того, тут уже есть кому пасти церковь, Сила. От Тимофея будет куда больше пользы где–нибудь в другом месте.
Я понял, что мне все же придется высказать все свои опасения.
— Хоть он и замечательный юноша, Павел, у нас будут с ним одни неприятности. Ты же сам бывший фарисей. Ты так же прекрасно понимаешь, как и я, что ни один еврей его слушать не будет. Какая бы у него ни была здесь распрекрасная репутация, в любом другом месте они будут видеть в нем язычника — из–за отца. Тимофей не обрезан, поэтому нечист в их глазах. Мы с тобой оба согласились, что с людьми надо говорить понятным им способом. Как же можно брать его с нами? Его не пустят ни в одну синагогу! Ты не хуже меня знаешь, что если мы попытаемся провести его с собой, начнутся беспорядки. Если мы будем с Тимофеем, Благую Весть никто не услышит. Пусть он пообтешется здесь, уча язычников.
Павел прикусил губу, задумчиво прищурился:
— По–моему, надо напрямую выложить все Тимофею. Посмотрим, что он на это скажет.
Тимофей сам предложил решение.
— Так обрежьте меня. Тогда никто не сможет запретить мне ходить в синагогу.
Храбрость мальчика и его готовность преодолеть любое препятствие целиком и полностью склонили меня на его сторону. Павел все устроил, и через неделю, когда Тимофей выздоровел и был готов пуститься в путь, мы созвали церковных старейшин из Листры и Иконии. Все возложили руки на Тимофея и молились, чтобы Дух Святой наделил его дарами пророчества и руководителя. Его мать и бабушка плакали.
Я видел, как тяжело далось расставание обеим женщинам. Вместе они вырастили Тимофея в страхе Божьем, а теперь отдавали его Господу: это была их жертва благодарения Иисусу Христу. Тимофей служил им отрадой и утешением. Их любовь к Господу и Закону подготовила путь для того, чтобы все они с верой приняли Благую Весть.
— Бог пошлет тебя туда, куда Ему будет угодно, сын мой.
Тимофей выпрямился.
— Скажите отцу, что я буду продолжать молиться о нем, — голос его сорвался под напором чувств.
— Мы тоже, — Евника коснулась рукой его щеки. — Может быть, благодаря любви к тебе в один прекрасный день откроется его сердце.
Мы все надеялись. И молились.
* * *Втроем мы путешествовали из города в город. Много часов провели у походных костров за разговорами об Иисусе. Я рассказывал Тимофею все, что знал сам, удивляясь, как ясно сохранилось в памяти учение Христа — это доказывало, что Святой Дух обновляет мой разум. Мы с Павлом проповедовали всегда и везде, при всякой возможности. Проповедовал и Тимофей, хотя порой так волновался, что при приближении к синагоге у него случалась рвота от нервного напряжения. Когда мы вместе трудились в Коринфе, я не раз замечал, что ему плохо, и позже слыхал от Павла, что даже после многих лет служения Тимофей все еще страдал желудком. Я уверен, что во многом такое недомогание было обусловлено его великой любовью к Ефесской пастве. Тимофей всегда до боли переживал за людей, вверенных его попечению, даже если это были волки в овечьей шкуре.
